Ирония судьбы
Культура і медыя

Право на судьбу, или Вечное возвращение заливной рыбы

0 415

Приготовления перед новогодним застольем в семье моих родителей часто проходили под «Иронию судьбы». Я не брезгую этим фильмом, когда праздную Новый год вместе с ними, и, нарезая салат, мысленно препарирую этот фильм на разные лады.

И при всей мой любви к советскому кино, у меня есть не узко-эстетические, а глобальные политические и мировоззренческие претензии к этому фильму. Как впрочем, к множеству советских фильмов, ставших «культовыми» на телевидении.

Например, только в стране, обожавшей разведчика Штирлица (обожала его и я), президентом мог стать кгбшник. Может быть вклад сериала «17 мгновений весны» в приход именно Путина (а не какой-нибудь другой жадной посредственности, но из другого ведомства) ко власти сравним с механизмами тайных пружин политики, кто знает. (Дело не столько в «месседже», вшитом в кинотекст, о котором можно спорить, и который, безусловно, поддается самой гибкой интерпретации, дело и в рецепции!)

С «Иронией судьбы» тоже интересно. И тут рецепция – и именно рецепция этого фильма из сегодняшнего дня и в контексте сегодняшних «Новых годов» выходит на первый план.

 В действительности «Ирония судьбы» — это два разных фильма.

Первая серия —  фарс с пьяным мычанием Лукашина, поливаемого из чайника. Пограничный опыт алкогольного опьянения тут работает как мощный идентификационный инструмент:  с Лукашином себя идентифицируют 99 % мужчин, которые в принципе когда-либо пробовали алкоголь.  Алкоголь уравнивает врача-хирурга из Москвы, и пролетария из Самары, и инженера из Владивостока. Алкоголизм – это вообще главная объединяющая сила недомодернизировавшихся масс – образование, уровень дохода, классовая принадлежность, место проживания (метрополия/провинциальность), пол, возраст, политические взгляды – все это разделяет, создает мощные поля ненависти к Другому, а стоит ужраться –  и свобода, равенство и братство возникают сами собой. Как говорил классик, «я тебя уважаю, ты меня уважаешь – мы с тобой уважаемые люди!».

Вторая серия — уже какой-то советский арт-хаус: люди разговаривают — о своем призвании (он врач — она учитель), поют друг другу песни, многозначительно молчат, ходят по комнате.  Пробуют салатики и заливную рыбу, а меж тем, все по Чехову: одновременно с поглощением новогодних блюд вершатся их судьбы. Стихи Пастернака, Цветаевой, Ахмадулиной.  Две столицы ведут между собой символический диалог –  причем диалог ведется «от окраины к центру»:  сначала 3-я улица строителей – а потом Ипполит на льду петербургских каналов: мучения ревности конечно более эффектно выглядят на фоне архитектурного достояния «духовной столицы».

Только сочетание со второй серией оправдывает первую.  Первая встреча шикарной блондинки с мужиком с трусах, который еле ворочает языком – все это компенсируется их способностью переключиться с ролей «стервы» и «алкаша» и во второй серии вдруг стать двумя интеллигентными людьми, уставшими от одиночества и ищущими тепла и понимания.

Однако, провидение и телевизионные редакторы приговорили фильм к новогодним показам, и эти условия просмотра перекраивают восприятие неумолимым образом.

Ритм фильма таков, что ударная первая часть и усыпляющая вторая совпадают со стадиями предновогодного осоловения телезрителя. Поначалу  он бодрится, предвкушает, балагурит, а потом потихоньку впадает в алкогольное забытье.  Начинает грустить вместе с героями о несбывшемся, и из этого застольной летаргии над жирным салатом и заливной рыбой вдруг возникает надежда на новую жизнь («Мама, у нее удивительное имя — Надя!»  —  «И главное – редкое…»)

Кстати, посмотрите, как празднуют Новый год герои фильма – они ходят в баню, они делают предложение выйти замуж, они разговаривают друг с другом, они поют. Событийность высокого градуса! Близкая, домашняя, прирученная музыка и прирученные, одомашненные стихи (хоть Женя  и «не любит самодеятельности», он тоже ей грешит). Искусство сливается с повседневностью. Белла Ахмадулина – как близкий родственник, которого немного стыдно не знать (Ипполит, после исполнения песни «По улице моей» задает вопрос, чьи стихи – «Это Ахмадулина» — мягко отвечает Надя.  Ведь речь о само собой разумеющемся – неузнавание Ахмадулиной маркирует отсутствие душевной близости между ней и ее потенциальным мужем не меньше, чем его официозные и напыщенные формулировки его предложения руки и сердца).

Это поколение еще могло представить себе Новый год без телевизора (хотя он и появляется в кадре, но в эпизодической, а не главной роли, которую играет в доме «бывших советских» людей сегодня), а теперь про них  по телевизору смотрим мы (пусть не все из нас, но тенденция неумолима).

Впрочем, многие приметы времени все-таки не умиляют, а создают ощущение оскомины от фильма.  Это холодная польская красавица Барбара Брыльска — со злым лицом, которое в лучшем случае может выглядеть печальным, когда ее черты смягчаются нежным голосом дублировавшей ее Валентины Талызиной. Аккуратно завитые локоны Нади, явно посаженные на приснопамятный лак «Прелесть», выглядят не менее совершенным архитектурным элементом, чем акантово-валютная капитель колонн какого-нибудь дневнегреческого храма. Прикоснуться к ним — так же немыслимо. Брыльска выглядит в фильме модным атрибутом, она скорее присутствует, чем живёт на экране. Ее платье кирпичного цвета, свободно облегающее по-европейски (не по-советски!)  астеничное тело, воплощающет забвение сексуальности, которая существует уже только по инерции, реализуя себя в заливании заливной рыбы.

Беда и с исполнением некоторых песен (за вычетом ключевых — «Мне нравится» и «Ясеня»). Пастернак, напетый на бардовский лад («Никого не будет в доме») звучит кретински. Это оливье от музыки — то, что поддается в «советском» опошлению. В рецепте были рябчики и каперсы — мы же кладем варёную колбасу и соленый огурец. Поем уютно-сокровенные стихи в бодрящемся ритме песенки походников у костра.

Все это вошло в нашу жизнь, но в этом есть какая-то системная аберрация — все должно быть иначе.

Комедия-фарс не должна скрещиваться с заунывной арт-мелодрамой со стихами…  А в наш  майонезный салат и шампанское попала гарь от бенгальских огней, которые мы жжем тут же, смеясь и вытирая пьяную слезу оттого что «ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в разной суете разнообразные не те».

Ухрюкавшись или поддав, подобрев и разнюнившись, мы желаем себе и другим нового Нового года  — в том смысле, что в нем мы будем жить не так как привыкли, жить другой жизнью. Но живем все так же, и доживая до 31 декабря поддаемся успокаивающей силе повторения – и снова включаем «Иронию судьбы» по телеку.

В этом фильме слишком многое происходит на стороне зрителя, фильм оставляет зрителю пространство для собственных горестей, дает ему время, чтобы не боясь ничего пропустить откупорить шампанское, сбегать на кухню за кастрюлей с вареной картошкой, проверить, не подгорает ли курица в духовке. Вернулся с кухни, принёс с балкона заливное – а на экране Надя с Женей все так же сомнамбулически курсируют по комнате от праздничного стола к «стенке», от окна к тахте…

Этот фильм дает ощущение удушающей стабильности. Хоть ты стреляйся, а «все будет так, исхода нет»: мы будем делать глупости, делать больно любимым, и никогда не встретим свою Надю — потому что мы живем не в кино.

Мы не улетим в Ленинград, нам не споют про «Вагончик» — нас ожидает вечное повторение. Женя-реальный  женится на скучной Гале, Ипполит обрадуется новой бритве. Все будет хорошо, все будет безнадежно и бесперспективно хорошо  — потому что чудес не бывает, и в реально мире пьянка заканчивается похмельем, а не найденной любовью.

«Ирония судьбы» — чудовищно обманный фильм — который, однако, не может обмануть нас  «по-настоящему» —  то есть заставить истово верить в чудо встречи и любви.

Это фильм о приговоренности к вечному возвращению «3-ей улицы строителей», на которой живёт — оппа! — не моя любовь, а снова я, надоевший, стереотипный, технически репродуцированный, одинаковый я — и так в каждом городе моей огромной страны.  И от самого себя мне нет никакого спасу — вот «реальность», которая стоит за этим сахарным обещанием обретенной любви, в которое не веришь, но все равно смотришь…

Никакой утопии. Только Надя – надежда на маленькое счастье частного человека эпохи застоя. Поэтому из 2000-х этот фильм смотрится особенно актуально, и поэтому в ближайшие годы борьба в политическом поле России будет вестись в том числе и за то, чтобы в последующих новогодних эфирах этого фильма больше не было.

Лучшее, что есть в «Иронии судьбы» — это островки поэзии как обломки чего-то грандиозного, но уже отживающего. Поэзии, утратившей свою силу политического, публичного, жертвенного огня, сплачивающего людей.  Поэзии, редуцировавшейся до интимного бормотания, но пытающейся из последних сил вернуть себе прежнюю силу — соблазнить другого, прикоснуться к нему, разжечь волшебство.

Именно стихи и песни в фильме – а не «волшебное» путешествие из Москвы в Ленинград посредством пьянки – способ обрести судьбу. Разорвать инерционность традиции («каждый год мы с друзьями ходим в баню»)  актом свершившейся встречи с другим  — к которому ты обращаешься стихами, в надежде завоевать, заворожить. И тем самым – обрести право на клинамен. Право выскочить из автоматизма несудьбы — освободиться от несбывшегося.

Лидия Михеева

Leave a reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *


− два = 4

Каталог TUT.BY