платон
Аналіз, Дыскусія, Навіны

«Платон мне друг, а может… и не только»

0 1277

Генетика или культура? 

Новая волна дискуссий вокруг не-гетеросексуальных сексуальных идентичностей поднялась в России «благодаря» законопроектам, связанным с введением ответственности за пропаганду гомосексуализма среди несовершеннолетних и т.п. Самый скользкий момент тут конечно в границах определения «пропаганды», но самое важное – это обсуждение права геев, лесбиянок, трансгендеров и т.д. именно на публичную манифестацию своей идентичности. В дискуссиях снова и снова звучит вопрос о «природе гомосексуализма».

Многие гомосексуалисты  и психологи, становящиеся в дискуссии на их сторону, используют  простой аргумент – от 5 до 7 % людей рождаются гомосексуальными, это их биологическая особенность, которая не подвержена трансформации посредством воспитания и т.п. Дайте нам жить единственно возможным для нас образом, раз уж мы такими родились – просят гомосексуалисты. Из теории «биологически предопределенного» гомосексуализма следует и тезис о тщетности любой «пропаганды» гомосексуализма (не важно, что под ней понимать – художественное отображение жизни гомосексуалистов, типа фильмов а ля  пресловутая «Горбатой горы» или концерт Бориса Моисеева) – гетеросексуала они, по мнению психологов, могут максимум привлечь к экспериментам, но искусственно изменить свою сексуальную ориентацию, каким бы культурным воздействиям человек ни подвергался – невозможно.

Гораздо реже встречается позиция, которая нивелирует это биологическое «оправдание»: не важно, биологическая или культурная причинность имеет место при формировании гомосексуальности, важно, что гомосексуальность (и другие «альтернативные» секс-идентичности) в любом случае имеет право на существование – и существование не в приватном подполье, не в альковном пространстве, но и в пространстве публичном.

Общество готово скрипя зубами терпеть гомосексуальность как «ошибку природы», но не готово принять ее как осознанный выбор одной из идентичностей. Если вы приговорены своей генетикой быть геем или лесбиянкой – ладно уж, будьте ими, но только не выносите этого за порог своей спальни.

Помыслить гомосексуальность как выбор, а не как приговор – это для нас пока слишком крутая «либеральная» загогулина.

Самое интересное, что, будучи зацикленными на понятиях «духовности» и «ценностей», властная риторика постсоветских государств нивелирует или отрицает тот факт, что гомосексуальность – это  прежде всего форма любви одного человека к другому.  А определенные сексуальные практики (к которым гомосексуализм часто полностью редуцируют), которые он может как включать, так и не включать, вполне могут быть реализованы и разнополыми партнерами.

 Почему, собственно, уходит «культурологическое» измерение проблемы, а на первый план выходит исключительно дискурс сексологии и демографии?  Почему умалчивают об исторических прецедентах сосуществования культуры гомосексуализма параллельно гетеросексуальному институту семьи?

Вероятно, потому, что это вынудило бы говорить о гомосексуализме не в терминах извращенных практик генетических маргиналов, а перевело бы разговор в область социальных механизмов формирования эмоциональной и интимной культуры, которые  должны быть поняты в своей исторический изменчивости и вариативности.

Соответственно, и любая сексуальная идентичность заслуживает уважения независимо от того, какие факторы в ее формировании первичны – биологические или культурные  (да и вряд ли в этом «споре об основаниях» когда либо будет поставлена последняя и безапелляционная точка).

 Почему гомосексуализм Сократа нас не смущает, а гомосексуализм коллеги по работе может шокировать? С одной стороны, скажет гомофоб, «Сократ жил в другой культуре, в которой гомосексуализм был не тем, чем является сегодня. Плюс, гениям мы прощаем  любую «придурь», мало к каким экспериментам над собой толкала людей жажда познания. С третьей стороны – ну ж Сократ-то наверняка был способен на «настоящую любовь», пусть и к мужчине, а вот менеджер Вася –  не древний грек, не гений, и на любовь наверняка не способен – а значит — просто пидор».

Размышляя таким образом, мы сами того не замечая вводим «маленькие культурные различия», правда трактуем их отнюдь не в пользу наших современников и соотечественников не гетеросексуальной ориентации.

Платон уже не тот?

Античная цивилизация, из которой вышла цивилизация европейская – это культура, в которой гомосексуализм был легитимной формой взаимоотношений между мужчинами: учеником и учителем, друзьями-единомышленниками, соратниками. Гомосексуализм существовал «параллельно» традиционной семье – мужчина мог иметь жену, детей, и в то же время практиковать однополые контакты. В этой связи часто вспоминают знаменитый «Пир» Платона, одно из значимых произведений западной философии.  Диалог этот происходит на пиру у Агафона, где мужи собрались за чашей вина поговорить о любви. Между несколькими из них существуют довольно сложные отношения, связанные с влюбленностью, ревностью, жаждой взаимности. Узлом этих отношений становится Сократ, немолодой человек довольно неприятной наружности (курносый, с шишкообразным лбом и т.д.), привлекающий своей мудростью, способностью к самопожертвованию (спас жизнь Алкивиада в бою), стойкостью перед соблазнами и т.п.

Любовь (для участников «Пира») – это, прежде всего, любовь к мудрости (философия), и тот, кто обладает мудростью – достоин любви. Сократ, например, описывает любовь как форму преклонения перед  духовными, гражданскими достоинствами мужа, перед Благом, находящим свое воплощение в конкретном человеке. Примерно в том же ключе Павсаний описывает возвышенную любовь, идущую от богини Афродиты-старшней Небесной (в отличие от младшей Афродиты, пошлой, низменной)  – «одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом».   Собственно, такая любовь и получила название «платонической», правда, гомосексуальная (или в целом, сексуальная) составляющая из ее общепринятого понимания была изъята.

Закономерно, что в Античности  средоточием достоинств чаще всего для мужчины становится другой мужчина. Это связано главным образом с низкой интегрированностью женщин в социум, что  делало доступ к Знанию/Мудрости специфически мужской привилегией.  Женщина не получает образования, возможности участвовать в государственных делах, микрокосм ее существования – дом, хозяйство и сообщество других женщин. По этим сугубо социологическим причинам и на подлинное интеллектуальное, а главное — социальное равенство мужчине могут претендовать лишь немногие женщины. (И, тем не менее, нежная, дружеская привязанность между мужем и женой – сторге – называется Платоном среди видов любви, а на «Пиру» гости приводят примеры способности к жертвенной любви как мужчин, так и женщин, то есть отнюдь не умаляют ценности гетеросексуальной любви, в том числе и в браке).

 (Если мыслить социологически, вполне можно выдвинуть гипотезу о том, что сегодняшний расцвет лесбийской любви отчасти может быть связан с освобождением женщины, расширением доступа женщин к образованию, общественной активности и т.п. – мужчина перестает быть посредником между женщиной и знанием, Благом, сексуальным наслаждением или деньгами и социальным статусом, женщины отвоевывают у мужчины монополию на статус творца, мастера, морального авторитета, первопроходца, и наконец, становятся по-настоящему интересны друг другу!)

«Природа» человека и императив продолжения рода

Посмотрим на логику сегодняшних гомофобов. Какие аргументы они приводят? «Гомосексуальная любовь противоречит человеческой природе!» Сама постановка вопроса уже предполагает, что гомофоб располагает точными сведениями о «человеческой природе». Уточним, что вкладывается им в этом понятие? Оказывается, человеческая природа – это способность производить новых людей. (Тут встает вопрос, чем человеческая природа тогда отличается от животной?) Итак,  главное, что сегодня в глазах гомофобов отличает гомосексуальную любовь от гетеросексуальной – это то, что она не связана с продолжением рода.

Выходит, что гомосексуальная любовь якобы более социально «безответственна», поскольку изначально не предполагает возникновения последствий в виде рождения ребенка.

Но акценты в понимании этой «безответственности» можно делать самые разные! Возможно, рассуждая об античной культуре и Платоне с Сократом даже гомофоб будет склонен «оправдывать»  тот гомосексуализм как форму бескорыстности любви, не связанную общими экономическими интересами, бытом и пр., сосредоточенной на интеллектуальном и душевном единстве двух автономных личностей, свободном от расчета  и т.п. Ведь такая независимость чувства от социальных предписаний и хозяйственных нужд,  бескорыстность чистого дара, признание другого человека в качестве концентрированного воплощения Блага, отсутствие на горизонте планов по рождению детей – отчасти и нормативный горизонт для «истинной» романтический гетеросексуальной любви  (любовь Ромео и Джульетты,  Тристана и Изольды – таковы).

Зато критикуя сегодняшних гомосексуалистов  акцент ставят на «безответственности» гомосексуальных отношений в том смысле, что гомосексуальные пары осознанно не берут на себя ответственность за возможное при гетеросексуальных связях рождение детей:  вам бы лишь получать сексуальное удовольствие, а о «высшем» предназначении сексуальных отношений – рождении детей – вы и слышать не хотите!»

Традиционные ценности гомосексуалистов-консерваторов

Тут, однако, можно сразу же поспорить – ведь так много гомосексуальных пар воспитывают детей (родителем которых является один из них) или добиваются права на усыновление.

Здесь и лежит некий фундаментальный парадокс этого аспекта гомосексуальности.  Действительно –  гомосексуализм определяют в зависимости от пола объекта,  на которое направлено сексуальное влечение. Но обвиняют  и  обличают  гомосексуализм уже на основании совсем других критериев.

Если гомосексуалист – это для «общества» прежде всего тот, кто на каком-то этапе осознанно отказывается от того, чтобы ставить свою сексуальность в прямую зависимость от возможности зачатия ребенка («не хотите заводить детей, хотите только наслаждаться»), то по такой логике  к «гомосексуалистам»  можно приравнять всех тех, кто решил вообще не заводить детей или даже тех, кто пользуется средствами контрацепции.  А может быть и всех, кто вступают в половые отношения с человеком, не собираясь рожать с ним совместно детей? Всех, кроме последовательных в исполнении религиозных предписаний верующих, которые готовы рожать до тех пор, пока рожается, считая контрацепцию небогоугодной придумкой секулярной цивилизации? Всех, кто отделяет (временно или в принципе) любовь от репродуктивной функции?[1]

Модерн сделал актуальным вопрос об этом разделении сексуальности от деторождения для каждого,  кто не является крестьянином, живущим с натурального хозяйства. В доиндустриальных обществах рождение ребенка   – наследника и помощника (мальчик – рабочие руки в хозяйстве, девочка – средство обмена при завязывании выгодного партнерства) – было для брачной пары необходимостью, связанной с хозяйственными нуждами и вопросом наследования. Уже в промышленном обществе такая «хозяйственно-символическая» ценность детей снизилась, и намерение завести ребенка стало не столько социальной, сколько личностной, экзистенциальной потребностью, связанной с желанием воплотить взаимную любовь в существе, забота о котором сделает узы еще более прочными. Причем, очевидно, что такое желание потребует денежных и моральных инвестиций, на которые готовы далеко не все. Государство, заинтересованное в увеличении численности работоспособного населения, буквально вынуждено назойливо напоминать гражданам о необходимости плодиться и размножаться, но на уровне семьи в индустриальном и постиндустриальном обществе принцип «больше детей – больше счастья» (экономической защищенности для родителей) свою актуальность утратил.

В той ситуации надо признать, что  в смысле «безответственности» за результаты своей сексуальной жизни (то есть отсутствия рьяного желания производить потомство) современная западная цивилизация, безусловно, в гораздо большей степени «гомосексуальна», чем даже древнегреческая. Мы системно разорвали связь секса и деторождения, любви и деторождения, любви и секса, автономизировав эти сферы. Нам кажется более «ответственным» не брать ответственность.  Не смешивать наслаждение с привязанностью, страсть с рождением детей, духовное единство – с общим бытом.  Чего хочется? Освободиться от биологического репродуктивного бремени, стать наслаждающимся телом, которое свободно от последствий половых связей[2].

И как ни парадоксально, как раз гомосексуалисты в нашей культуре все чаще становятся тем голосом, которые эти сферы пытается снова скрепить. «Я люблю данного конкретного человека, я хочу иметь с ним сексуальные отношения, хочу жить вместе с ним, и  хочу вместе с ним завести ребенка».  Вы заметили, что в западных обществах такая позиция свойственна людям, которые обычно располагаются на разных политические полюсах – традиционалистам-консерваторам и гомосексуалистам[3]? Большинство, располагающееся между этими полюсами, чаще всего где-то в этой логической цепочке делает разрыв, опять же, «ответственно ограничивая сферу своей ответственности» за другого.

Говоря о гомосексуальности — говори о любви!

Говоря о культурных и социологических условиях формирования культуры интимности, я отнюдь не хочу сказать, что гомосексуализм социально конструируется в отличие от гетеросексуальных отношений, которые составляют некое мощное и плотное неизменное течение от Адама и Евы до наших дней. Напротив, я хочу подчеркнуть значимость социальных факторов и для культуры гомосексуальности, и для гетеросексуальности – ведь историчны и формы гетеросексуальных союзов, и идеал романтической любви, которая сегодня кажется нам «вневременным эталоном», и паттерны взаимодействия «влюбленных» — будь то мужчина и мужчина, женщина и женщина,  мужчина и женщина.

То есть, то, как мы любим зачастую гораздо более существенно, чем то, какого пола человек, которого мы любим. И, если уж говорить об объекте любви, — разница между любимым и нелюбимым человеком гораздо фундаментальнее, чем между мужчиной и женщиной.

Ален Бадью в своей работе «О любви» попытался логически (чуть ли не математически!) доказать, что любовь всегда гетеросексуальна (то есть представляет собой отношении двух субъектов, которые априори в своем опыте радикально отличны друг от друга, и даже при совпадении полов их разделяет гораздо большее, чем связывает. А разные роли в паре в любом случае перераспределяются, и не важно, как мы их называем – мужская и женская, либо как-то иначе). Но даже оставаясь в той же логике (а Бадью мыслит некую математическую абстракцию любви, ее логический «минимум», на который уже могут накладываться любые социальные особенности) можно точно также сказать, что всякая любовь в какой-то мере гомосексуальна, поскольку даже если любящие – разного пола, их отношениях развиваются не только вокруг линии различия, но и в области общего, схожего, подобного, единого. Поле ценностей, которые они разделяют, объекты общей веры делают их равными. Перед лицом своей любви – любящие равны.

Любя друг друга люди не только сталкиваются с тайной полового различия (что она имела в виду как женщина, чего она хочет как представительница женского пола? Чего хотят женщины вообще?), но с  тайной различия одной личности от другой (чего хочет именно этот мужчина? чем этот мужчина отличается в своих желаниях, мыслях, от всех остальных мужчин? чем этот человек отличается от меня, да и вообще от всех других людей на планете?).

Любовь стремится преодолеть, понять, принять все различия.  И вряд ли мы можем с точностью сказать, что труднее – понять человека другого пола или в принципе понять другого человека.  Любить человека своего пола или в принципе любить человека?

Права «меньшинств» или всеобщие права?

Возвращаясь к дискуссиям вокруг прав гомосексуалистов на публичное выражение своей идентичности, важно переформулировать проблему несколько в ином ключе. Важно не только публично говорить о гомосексуальности как форме любви человека к человеку. Важно отказываться говорить о людях с такой идентичностью в терминах «меньшинств», отделяя их «специфические права» от прав «нормального большинства».

Неолиберализм неплохо справляется с вопросами «сексуальных меньшинств», давая им право говорить о своей «особой» идентичности, защищать свои «особые» права, кое-где  — даже создавать браки и растить детей.  Стоит задуматься, почему? Потому что неолиберализм – за права, свободы…, в общем, за все хорошее и против всего плохого? Или, может быть, потому что проще разделять общество на множество групп со своими «специфическими» потребностями и интересами и локально удовлетворять подачками некоторые из них, не меняя ничего в системе в целом? Обеспечивая не отсутствие деления между людьми по критерию их выбора объекта любви, а, наоборот, сосредотачивать их активность на проблеме социальной справедливости для них самих, но не для всех.  Говорить – ребята, вы любите людей своего пола, окей, мы решим эту вашу проблему, только забудьте про остальные!

Нет проблем меньшинств и проблем большинства. Все проблемы – общие. Давайте бороться за права геев, лесбиянок, гетеросексуальных мужчин и женщин, одиноких матерей,  одиноких отцов, неотцов и нематерей, неодиноких отцов и матерей, инвалидов и здоровых, сирот и вообще детей, пролетариев от сохи, от станка, и от клавиатуры и планшета т.д. Все вместе. Разделяя нас на «группы по интересам», неолиберализм делает нас слабее.

Требование равенства между людьми может и должно существовать только в своей радикальной формулировке (никаких «меньшинств», никаких более равных и менее равных!) – люди равны вне зависимости от пола, расы, социального происхождения, сексуальной ориентации (будь она биологически предопределена или культурно сконструирована) – потому что равны в своей родовой, человеческой (культурной, символической!) сущности, равны в своей потребности в любви и способности любить.

Лидия Михеева



[1] Кстати, в этой связи небезынтересен биографический факт: Зигмунд Фрейд также выступал против контрацепции, считая, что она самым неблагоприятным образом влияет на психику. Лучшим способом контрацепции он считал воздержание. Все бремя ответственности за свою любовь Фрейд и его супруга достойно вынесли, произведя на свет шестерых детей. Радикальный пример решения не разрывать любовь, сексуальность и ответственность? Причем, не связанный ни с какими религиозными мотивами! Когда сегодня особо рьяные «моралисты» говорят о сексуальной революции (подразумевая под ней сексуальную распущенность и т.п.), которую обеспечил психоанализ, хочется заметить, что связывать именно этот аспект сексуальной революции лично с Фрейдом – мягко говоря, несправедливо, хотя бы по причине такой специфической целомудренности Фрейда, который даже от дружеского прикосновения посторонней женщины к своему локтю рефлекторно отдергивал руку

[2] Не забудем и про популярную нынче практику добровольной стерилизации, к которой все чаще обращаются особо сексуально активные люди,  которым уже позарез надоело при каждом божьем половом акте задумываться, как бы это сделать его защищенным.

[3] Пусть далеко не все гомосексуалы говорят о своей потребности в этом и есть и те, кто предпочитает не связывать себя узами с одним партнером. Но разве наибольшее возмущение вызывают геи и лесбиянки, которые тихо, мирно, незаметно ведут субкультурное существование? Нет, больше всего раздражают те, кто хочет «нормальную» семью и т.д.

Leave a reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *


3 + один =

Каталог TUT.BY